Многотонные звуки, разбег безвозвратный, скрежет сердца, туман кровавый и взор, упавший на что-то там, внизу, вдавив в себя зловонный привкус ям. Осоловелый шепот круглолицего солнца рождает безумство ночного огня. Разверзлась земля - нет ничего. Инвалютным субпродуктом расползаются по земле головоногие. Вместо сердца - погребальная тряпка столетий, вместо мозга - калькулятор случайных чисел. В руках - зубы. В зубах - руки и ноги. Комок противоречий, болезней, пауконогий агрегат, слепец и прозорливец. В карманах и душе - целлюлозные кусочки с цифирью. Они - все. Кроме них - ничего. Ради них - на все. Все - на них. Пожелтевший тополь, две сухих кости - отрежьте и бросьте. Многоликий пожирающий поток вылизывает Землю, словно лакомка Чупа-Чупс. Поток летит, сминая комки себя, раздавливая и превращая их в пищу для себя же. Нет неба, нет земли, нет природы - есть только цель и средства. Все есть средства, для цели. Цель - средства. Больше, лучше, скорее, быстрее. Чувств нет - есть чувство голода. Сожрать все. Всех. Его, меня, ее, их, нас: себя: Голод. Вечный голодный зев пространства "Цели-Средства". Лампы огней. Огни - жизнь, чьи-то нервы, чья-то жизнь. Кидаем в топку собственные тела и озаряем светом город, дом, книгу, которую читаем, которую пишем: Осколки снов, как скальпели врачей, терзают тело. Четыреста пятое тело сгорает в огне, чтоб согреться.
Старт дан. Финиша нет. Бежим. Обгоняем, друг друга, толкаемся. Летим вперед, туда, где нас ждет наш кусок славы, счастья, наше будущее, наша надежная старость:
Туда, где ждет нас наша смерть, подгоняя и подбадривая: "Вперед, смети их всех, давай, поднажми!". А счастье наше сидит на трибуне и болеет, болеет неизлечимой болезнью.
Кто остановился - раздавлен толпами жаждущих цели. Бесцельное брожение запрещено под страхом. Страхом смерти. К которой мы стремимся, сжигая Н-ное тело. И когда останется последнее, мы вдруг останавливаемся и глядим на небо. На голубое бесконечное небо и осознаем, что оно дороже, чем такое же море сапфиров, бирюзы и прочих некогда так желаемых драгоценных камней, драгоценных лишь для гонки в никуда. Осознаем поздно, слишком поздно. И вот нас нет. И наша кровь, или не наша, бросает наше тело, изрядно посыпая его сотнями других тел, сокрытых в продолговатых бумажках.
Я пью пиво себя. Я пью себя до дна. И только небо гудит облаками. И только оно смотрит на нас и не понимает, зачем мы красим себя в разные цвета, зачем сжигаем себя, чтоб разменяться на капли дождя. Ведь так прекрасно быть голубым и так прекрасно грустить серым, печалиться черным, орошая землю животворящим дождем, сверкать молниями разрядов грусти. Жить, как полагается жить. Цветное солнце сереет. Оно горело добротой, оно дарило нам тепло, оно давало нам это так, без оплаты по факту. И дарит и греет, но год от года блекнет. Мы рвем его на куски, на банкноты, мы рвем его на жизни, на смерти. На трупы и вонь.
Разбейте голову и пейте сок. Я встал. Бегите же по мне, кидайте в топку. Нет сил бежать, я в зрители пойду. Пустите! Я ж жив , я не машина! Пустите: Нет пути: Нет сил бежать, нет сил стоять. Нет там пути, мы огорожены стеной, за ней кусочки листьев, что жили и живут без нас. Там тупики банкнотных раев, с природными островками, слепой природы, бездушных пространств. Каждый шаг - скрепят кости. Сквозь травяной покров глядят кровавые сердца своих же тел. Я так хочу быть не удел, чтоб видеть солнца свет и мягкую траву, без окровавленных частей. Я так хочу лежать, не видя снов про рай. Который там, на небесах, куда мне путь заказан. Я не могу быть безнаказан. Я раб себя и бьющего потока. В котором я не нахожу себя, в котором пусто мне, в кармане боль потерь, чтобы питать себя, то 40р. Я съем их, и пойду вперед. Опять вперед, дороги нет назад, и тащит та дорога нас, везет, а мы еще бежим. Я постою, пускай сожжете вы мои тела, но наслажусь я небом, прям сейчас, а на последнем теле просто вспомню.
Беда души - коробка удовольствий. У каждого своя и не одна. Чтоб погрустить, развеется, поспорить, поговорить о том, о сем. Послушать музыку, чтобы душа не ныла или, наоборот, повыть. Она наш друг, она наш спутник жизни, ее мы не забудем никогда, ни дня без ней, ни часа. Мы жжем тела и список их растет, а не везет - их список убывает. Но есть всегда, хотя бы лишь одна, которая калечит, убивает, под видом врачевания открытых ран. Она мой врач, она же мой палач. Я без нее - никто. Стою и плачу. А плачу с ней и вроде бы полегче ныть душе. Коробочки мои печали, мои друзья и в них полно друзей, то мой досуг, моя работа, то просто мой бальзам для ран. То жизнь моя, летящая прям в пропасть, то жизнь нас всех, но больно одному.
Три сотни с лишним дней, умноженных на 24, как это вечно по сравнению, с секундами до мягкого асфальта, что может оборвать мученья духа, но обречет мой дух на вечные скитанья и боль, сильней которой нету ничего, с чем можно было бы сравнить.
Я боль храню, я собираю, коплю и тихо умираю. Я сам в себе. Я бездна и сухое дно ручья.
И вдруг роса, роса, журчит ручей, я душу вывесил погреться. В лучах, а не в отсветах пламени печей. И снова дни, и снова жгу себя и греюсь в темноте печи, не замечая гари, храня цветок раскрывшейся души, который вырос под лучами. Я дни считаю, считаю дни. Я раб! Я раб цветка души, но рвать его не стану. Я корнем стал цветка и тело номер К не хочет возгораться, оно лишь истекает соком, что пьют тела К+1 и дальше, которым надо жить, чтобы потом гореть поярче.
Дарю тебе мой труп. Я умер. И умру еще. И буду умирать, копя безумство банковских билетов, чтоб вновь в твоих лучах проветрить душу, чтоб вновь мне жить хотя бы i - тым телом, храня тепло и занимаясь делом. Сжигать тела до новых встреч или до встречи с небом напоследок.
Пойду, глотну себя, все в горле пересохло. И вновь к коробочке, душа болит и стонет. А вечером взойдет звезда, которой свет идет, а уж самой, наверное, не стало. И улицы вновь озарятся светом фонарей, что мы пропили.


(с) JKL!
2001-09-02, 15:46